Стивен Эриксон

ПАМЯТЬ ЛЬДА

Сказание из «Малазанской Книги Павших»

Фрагмент из семнадцатой главы, потерянный издательством при вёрстке. 

/.../
Налетел пронзительный ветер, но Матрона держала его крепко. Движение. Быстрое. Они двигались через лабиринт, по дороге из растрескавшегося льда. Ток понял, что они сбежали из Обзора, сбежали из крепости, которая только что пала. 
Пала перед Баальджагг. И Гаратом и Тленом. Гарат – такие раны... 
 Тихо! – завизжал чей-то голос. 
Провидец был с ними, вёл их через Омтоз Феллак. 
Внезапная ясность ещё не покинула разум Тока. Его смех был похож на прерывистое бульканье. 
– Заткнись! 
Лабиринт содрогнулся от звука отдалённого грома, звука, с которым огромный слой льда... треснул, раскололся под разрушительным натиском чародейства. 
Госпожа Зависть. Снова с нами... 
Провидец закричал. 
Лапы рептилии сжали Тока. Кости затрещали, раскалываясь. Боль толкнула его в пропасть. Мои сородичи, мои братья... Всё потемнело. 
 
Ночное небо на юге горело алым. С поросшего редкими деревьями холма гибель Капастана была видна как на ладони, повергая в молчание свидетелей – раздавались только скрип оружия и доспехов да чавканье в грязи сапог и мокасин. 
Листья отзывались мерной капелью. Влажный перегной наполнял воздух запахом плодородия. Где-то рядом кашлянул человек. 
Капитан Паран вытащил нож и начал соскребать грязь с сапог. Уже после первого взгляда на город он знал, чего ожидать. Разведчики Хумбролла Тора принесли весть об этом немного раньше. Осада окончена. «Серые мечи» могли бы потребовать астрономическую плату за свою службу, но обуглившиеся, обглоданные кости не сумели бы её забрать. Однако, даже зная, чего ожидать, он не мог не содрогнуться при виде умирающего города. 
Окажись на месте «Серых мечей» Багровая гвардия, перед Параном могла бы предстать совсем иная картина. Если не считать отряда Поклявшихся князя К’азза Д’Авора, наёмники, по мнению Парана, не стоили доброго слова. Много хвастовства – мало дела. 
Будем надеяться, дети Хумбролла Тора справились лучше. Это казалось маловероятным. Возможно, остались какие-то очаги сопротивления. Маленькие группы зажатых в угол солдат, знающих, что пощады не будет, и готовых сражаться до последнего. На улицах, в домах, в комнатах. Предсмертные муки Капастана затянутся. Опять-таки, если треклятые баргасты поднажмут, а не будут, как обычно, топтаться на месте, мы ещё можем успеть изменить этот исход. 
Паран повернулся к своему «новому командиру», Тротцу. 
Огромные глаза баргаста блеснули, когда он посмотрел на горящий город. 
 Дожди почти не пригасили пламя,  хмуро прогромыхал он. 
 Возможно, не всё так плохо, как кажется,  сказал Паран.  Я отсюда вижу около пяти крупных пожаров. Могло быть и хуже, я слышал рассказы об огненных смерчах... 
 Ага. Мы однажды видели такой издалека, в Семи Городах. 
 Что сказал Хумбролл Тор, вождь? Ускоряемся или стоим здесь? 
Тротц ухмыльнулся, показав подпиленные зубы. 
 Он отправит кланы Барахн и Ахкрата на юго-восток. Они должны захватить места высадки, плавучие мосты и баржи. Его родичи, сэнаны, пойдут с гилками на Капастан. Оставшиеся кланы захватят главное хранилище припасов септарха между рекой и городом. 
 Всё это очень хорошо, но если мы и дальше будем бездельничать... 
 Дети Тора, Хетан и Кафал, живы и в безопасности. Так говорят поплечники. Кости защищены странными чарами. Странными, но могущественными. 
 Будь ты проклят, Тротц! Там гибнут люди! Людей там едят! 
Баргаст ухмыльнулся шире. 
 Поэтому я получил разрешение... вести свой клан с такой скоростью, с какой я сам решу. Капитан, хочешь ли ты стать первым из Белолицых, кто войдёт в Капастан? 
Паран еле слышно зарычал. Он чувствовал потребность обнажить меч, отомстить, нанести наконец удар по Паннионскому Домину. В моменты ясности, когда утихал лихорадочный бред, Быстрый Бен дал ему понять, что Домин таит зловещие секреты и само сердце его запятнано злобой. Для капитана достаточным доказательством было само существование тенескаури. 
Но в этой потребности Парана таилось большее. Капитан жил с болью. Его желудок горел. Он извергал кислотную желчь и кровь, но никому об этом не говорил. Боль связала его изнутри, и эти путы становились всё сильнее. 
Ещё одна правда, которую я не хочу принимать. Она преследует меня, пробирается в мои мысли. Но я не готов к ней. Не сейчас, пока желудок горит... 
Конечно, это было безумие, самообман, однако Паран верил, что боль утихнет и всё снова будет хорошо, как только он выпустит на свет пленённую в нём жестокость. Глупо это или нет, но он накрепко вцепился в эту веру. Только тогда ослабнет давление. Только тогда. 
Он не был готов к провалу. 
 Собирай «Мостожогов»,  пробормотал Паран.  Мы можем подойти к северным воротам в течение колокола. 
 Все тридцать с лишним человек,  проворчал Тротц. 
 Проклятье, если уж мы так не сможем пристыдить баргастов, чтоб они пошевелились... 
 Ты на это надеешься? 
Паран посмотрел на него. 
 Худ нас всех побери, Тротц, это ты попросил разрешения у Тора. Ты рассчитывал, что тридцать семь воинов самостоятельно отобьют Капастан? С бесчувственным магом на буксире? 
Баргаст прищурился, разглядывая лежавший впереди город, пожал плечами и сказал: 
 Быстрого Бена мы оставим здесь. А насчёт того, чтобы отбить город,  я собираюсь попробовать. 
После долгой паузы капитан ухмыльнулся. 
 Рад слышать. 
 
Баргасты из племени Белолицых шли вперёд мучительно медленно. Раньше, при путешествии на юго-восток через горные равнины, стихийно возникающие поединки заставляли кланы останавливаться полдюжины раз в день. Наконец это стало происходить всё реже, а когда Хумбролл Тор решил выдать каждому клану отдельное задание в грядущей битве, для подобных задержек и вовсе не осталось возможности. Хотя всех вождей объединяло одно стремление  освободить своих богов, старинная вражда между кланами никуда не делась. 
То, что роль вождя «Мостожогов» принял на себя Тротц, стало некоторым облегчением для Парана. Он ненавидел ответственность командира. Ответственность за благополучие каждого солдата становилась всё более тяжким бременем. Оказавшись вторым по званию, капитан ощутил, что оно стало чуть легче: не намного, но сейчас и этого было достаточно. Менее приятным было то, что Паран лишился роли представителя «Мостожогов». Теперь на военные советы ходил Тротц, а капитан остался не у дел. 
Строго говоря, Паран по-прежнему был командиром «Мостожогов». Но подразделение превратилось в племя во всём, что касалось Хумбролла Тора и баргастов, а племена избирали своих вождей, и эта роль выпала Тротцу. 
«Мостожоги» оставили позади поросшие редким лесом холмы и спустились к болотистым берегам сезонного потока, извилистое русло которого вело к городу. Дым пожаров скрыл звёзды на небе, а дожди последних дней размягчили землю под ногами так, что она поглощала все звуки. Оружие и доспехи были туго связаны, и «Мостожоги» шагали во тьме совершенно беззвучно. 
Паран двигался на три шага позади Тротца, который по-прежнему держался за свою роль в старом взводе Скворца – шёл первым. Не лучшее место для командира, но подходящее для вождя баргастов. Капитану это не нравилось. Более того, это слишком ясно говорило об упрямстве Тротца, его неумении приспосабливаться, не лучшем для военачальника качестве. 
Паран ощутил невидимое присутствие за плечом, прикосновение далёкого, но знакомого разума. Он скривился. Серебряная Лиса становилась сильнее. Она дотягивалась до него уже трижды на этой неделе. Лёгкое прикосновение сознания, словно касание кончиками пальцев. Капитан спрашивал себя, может ли она видеть то, что видит он,  читает ли его мысли. Учитывая, сколько всего он держал в себе, Паран инстинктивно начал избегать её касаний. Свои тайны он предпочитал хранить при себе. У Серебряной Лисы не было никакого права их красть, если, конечно, она делала именно это. Даже тактическая необходимость не оправдывала такого поступка в глазах капитана. Прикосновение не исчезало, и он хмурился всё сильнее. Если это она. Но вдруг это... 
Впереди остановился Тротц, припал к земле, подняв руку. Дважды подал знак. 
Паран и ближайший солдат приблизились к баргасту. 
Они достигли северной паннионской заставы. Лагерь был паршивый – никакой организации, разбит наспех, да и людей явно не хватало. Дорожки между траншеями, ямами и россыпью потрёпанных палаток были завалены мусором. В воздухе стояла вонь из-за неудачно расположенных отхожих мест. 
Трое мужчин ещё некоторое время разглядывали открывшуюся картину, затем вернулись к остальным. Вперёд скользнули взводные сержанты. Началось совещание. 
Штырь, тот самый солдат, который сопровождал Парана, заговорил первым: 
 На позициях средняя пехота,  прошептал он.  Два небольших отряда, судя по паре знамён... 
 Две сотни,  согласился Тротц.  Остальные в палатках, больные и раненые. 
 Я бы сказал, в основном больные,  ответил Штырь.  Судя по запаху – дизентерия. Эти паннионские офицеры куска навоза не стоят. Больные драться не будут, что бы мы ни делали. Думаю, все остальные в городе. 
 За воротами,  проворчал Тротц. 
Паран кивнул. 
 А перед ними  множество трупов. Может, тысяча, может, больше. На самих воротах баррикад нет, и стражи я не видел. Самонадеянность победителей. 
 Надо пробиться через среднюю пехоту,  пробормотал сержант Мураш. – Штырь, как у тебя и твоих сапёров с морантской взрывчаткой? 
Коротышка ухмыльнулся. 
 Снова осмелел, а, Мураш? 
Сержант сердито глянул на него. 
 Мы же тут воюем, разве нет? Отвечай на вопрос, солдат. 
 У нас её много. Хотя неплохо было бы иметь парочку таких бомбомётов, какие Скрипач делает. 
Паран моргнул, а затем вспомнил огромные арбалеты, которыми Скрипач и Вал увеличивали дальность «руганей». 
 Может, у Вала есть?  спросил он. 
 Он, дурак, его сломал. Нет, мы забросим парочку «руганей», но только для затравки. Сегодня будет «шрапнель». От «горелок» слишком много света, тогда враги увидят, как нас мало... «Шрапнель». Пойду, соберу парней и девиц. 
 Я думал, что ты маг,  пробормотал Паран, когда Штырь направился к стоявшим позади взводам. Тот обернулся. 
 Так и есть, капитан. Но я ещё и сапёр. Смертоносное сочетание, а? 
 Для нас смертельное,  парировал Мураш.  Это, и твоя проклятая рубаха... 
 Эй, выгоревшие куски отрастают – видишь? 
 За работу,  прорычал Тротц. 
Штырь принялся собирать взводных сапёров. 
 Значит, просто прорвёмся,  сказал Паран.  С «шрапнелью» сложностей не должно возникнуть, но тогда враг сомкнётся за нами с флангов... 
Штырь вернулся как раз вовремя, чтобы крякнуть и сказать: 
 Для этого мы и затравим «ругань», капитан. Две капли на воск. Десять ударов сердца. Команда «бегите!», и когда мы её заорём, именно это вам и надо делать, причём быстро. Если, когда она взорвётся, будете меньше, чем в тридцати шагах, – вас на фарш порвёт. 
 Готовы?  спросил Штыря Тротц. 
 Да. Нас девятеро, рассчитывайте, что мы прорубим путь в тридцать шагов шириной. 
 К оружию,  скомандовал баргаст. Затем Тротц потянулся, схватил Штыря за рубаху, притянул ближе и оскалился.  И чтобы без ошибок. 
 Без ошибок,  согласился солдат, расширившимися глазами глядя на заострённые зубы Тротца, оказавшиеся в тревожной близости от своего лица. 
Через мгновение Штырь и его восемь товарищей уже двигались к заставе, словно бесформенные тени в дождевиках с капюшонами. 
Паран снова ощутил присутствие. Он мысленно делал всё, что мог, чтобы оттолкнуть его. Кислота в желудке бурлила, нашёптывала обещание боли. Капитан глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться. Если скрестятся мечи... Это будет впервые. Моя первая битва за всё это время... 
Вражеские пехотинцы сидели группами – по двадцать с лишним человек у каждого из ряда костров на единственном в лагере возвышении – бывшей просёлочной дороге, которая шла параллельно городской стене. Паран прикинул: полосы в тридцать шагов шириной достаточно, чтобы перебить бо́льшую часть трёх групп. И останется сотня с лишним паннионцев, способных дать отпор. Если среди них есть толковые офицеры, дело может обернуться худо. Хотя, будь там толковые офицеры, лагерь выглядел бы совсем иначе... 
Сапёры припали к земле. Капитан больше не видел их. Перехватив меч поудобнее, он глянул через плечо, проверяя, как там остальные «мостожоги». Хватка была впереди, болезненно морщилась. Паран как раз хотел спросить, что случилось, но тишину ночи разорвали звуки взрывов. Капитан обернулся. 
Тела корчились в свете рассыпавшихся костров. 
Тротц издал заливистый боевой клич. 
«Мостожоги» рванулись вперёд. 
Взорвались ещё «шрапнели», теперь по бокам, отбрасывая растерянных солдат на соседние костры. 
Паран увидел, как тёмные фигуры сапёров сошлись впереди, присели среди мёртвых и умирающих паннионцев. 
Арбалеты звякнули в руках дюжины «мостожогов». 
Зазвучали крики. 
Вслед за Тротцем «мостожоги» добежали до мертвецкой дороги, миновали сгорбившихся сапёров: все, как один, готовили более крупные бомбы – «ругань». Две капли кислоты на восковую затычку в глиняной гранате. 
Многоголосое приглушённое шипение. 
 Бегите! 
Паран выругался. Внезапно десять ударов сердца показались мгновением. «Ругань» была самой сильной из всего разнообразия морантской взрывчатки. Одна такая бомба могла сделать непроходимым перекрёсток четырёх улиц. Капитан побежал. 
Сердце чуть не остановилось у него в груди, когда Паран посмотрел на ворота впереди. Тысячи трупов зашевелились. Проклятье. Это не трупы. Спящие. Эти ублюдки спали! 
 Ложись-ложись! 
Команда была малазанской, голос принадлежал Валу. 
Паран замешкался ровно настолько, чтобы увидеть, как Штырь, Вал и другие сапёры догоняют их... чтобы метнуть «ругани». Вперёд. В скопившихся между ними и воротами тенескаури. Затем сапёры рухнули на землю. 
 О, Худ!  Капитан бросился вниз, скользнув по мокрому песку, выпустил меч и зажал уши руками. 
Земля выбила воздух из его лёгких, подбросила ноги в воздух. Он опрокинулся в грязь на спину. Паран начал перекатываться, когда впереди взорвалась «ругань». Он закувыркался от ударной волны, сверху посыпался град кровавых ошмётков. 
Что-то большое упало рядом с головой Парана. Он открыл глаза и увидел бёдра человека – только бёдра, зияющую мокрой чернотой полость, в которой должны были быть кишки. Ляжек не было, их оторвало по суставу. Капитан смотрел. 
В ушах звенело. Он чувствовал, как из носа течёт кровь. Грудная клетка болела. Отдалённые крики наполнили ночь. 
Чья-то рука ухватила его за ворот плаща, поставила на ноги. 
Молоток. Целитель приблизился, вложил меч ему в руки и прокричал слова, которые Паран еле расслышал: 
 Быстрей! Все отсюда бегут к Худовой матери! – И толчком отправил капитана вперёд. 
Глаза Парана видели, но разум отказывался осознавать разрушения с обеих сторон дороги, по которой он сейчас мчался к северным воротам. Он чувствовал, как отключается изнутри, даже спотыкаясь и продираясь через человеческие останки... отключается как раньше, несколько лет назад, на дороге в Итко-Кане. 
Десница мести недолго оставалась холодной. Любая душа, в которой сохранилась хоть толика человечности, не могла не увидеть реальность за жестоким приговором, каким бы справедливым он поначалу ни казался. Бледные, мёртвые лица. Изломанные тела в неестественных, невозможных позах. Разрушенные жизни. Месть поднесла зеркало ко всякой жестокости — и в отражении понятия добра и зла размылись, утратили всякий смысл.  
По сторонам капитан видел бегущих солдат. Затрещали несколько «шрапнелей», ускоряя бегство. 
«Мостожоги» заявили врагу о себе. 
«Мы равны им в расчётливой жестокости,  понял капитан на бегу.  Но это война нервов, в которой никому не победить». 
Безраздельная тьма ворот поглотила Парана и его «Мостожогов». Сапоги заскользили, когда солдаты остановились после безумной гонки. Припали к земле. Перезарядили арбалеты. Ни слова. 
Тротц выбросил руку и притянул Вала поближе. Баргаст жёстко встряхнул сапёра, и собрался с размаху швырнуть на землю. Вскрик Штыря остановил его. В конце концов, у Вала был кожаный мешок, полный взрывчатки. Лицо Вала всё ещё представляло собой огромный синяк после нежностей Дэторан. Он выругался.  
 Выбора не было, обезьяна! 
Паран услышал эти слова. Уже лучше. Он не был уверен, на чьей он стороне сейчас, но правда заключалась в том, что это не имело значения. 
 Тротц!  рявкнул он.  Теперь что? Если будем ждать здесь... 
Баргаст проворчал: 
 В город, тихо. 
 В каком направлении?  спросил Мураш. 
 К Пленнику... 
 Хорошо, но что это? 
 Светящаяся цитадель, идиот тупоголовый. 
Они продвинулись вперёд, из-под мрака арочного прохода на площадь прямо за ним. И замедлили шаг, когда мерцающее пламя пожара высветило ужасную картину впереди. 
Здесь была безжалостная бойня, а затем – пир. Булыжники были покрыты костями, порой обглоданными, а порой – алыми и влажными, с остатками плоти и сухожилий. И две трети мертвецов, насколько капитан мог понять по форме и одежде, принадлежали захватчикам. 
 О боги,  пробормотал Паран,  паннионцы дорого заплатили. 
Похоже, мне стоит пересмотреть своё отношение к «Серым мечам». 
Штырь кивнул. 
 И всё же – численный перевес важнее. 
 Приди мы на день или два раньше...  проговорил Молоток. 
Никто не договорил за него. Не было нужды. 
 Что с тобой, Хватка?  спросил Мураш. 
 Ничего!  огрызнулась женщина.  Ничего. 
 Так что, это — Пленник?  спросил Вал.  Тот сверкающий купол? Там, за дымом... 
 Идём,  сказал Тротц. 
«Мостожоги» насторожённо двинулись за баргастом через жуткую площадь к главной улице, которая, похоже, вела прямо к странно светившемуся строению. Архитектура домов и зданий по обе стороны улицы – по крайней мере, тех, что ещё стояли,  показалась Парану отчётливо даруджийской. Остальной город, насколько он мог заметить по боковым переулкам, на которых всё ещё бушевали пожары, был совершенно другим. Смутно чуждым. И везде – трупы. 
Дальше по улице куча всё ещё покрытых плотью тел возвышались, словно холм. 
«Мостожоги» ничего не говорили, приближаясь к склону этого холма. Представшую перед ними правду было сложно понять. Только на одной этой улице находилось не менее десятка тысяч тел. Возможно, больше. Влажная, уже разбухшая бледная плоть вокруг зияющих ран, из которых вытекла кровь. Курганы из тел у входов в здания, устья переулков, ворот усадеб, ступенчатых подходов к разграбленным храмам. На лицах и в невидящих глазах плясали отблески пламени, коверкая их подобием движения, иллюзией жизни. 
Чтобы идти дальше, «мостожогам» нужно было взобраться по этому склону. 
Тротц не колебался. 
От небольшого арьергардного отряда пришла весть: тенескаури вошли через ворота и, словно беззвучные призраки, двигались за ними. Несколько сотен, не больше. Плохо вооружённые. Не проблема. Тротц в ответ на это только пожал плечами. 
Они пробирались вверх по мягкому склону из тел. 
Не смотреть вниз. Не думать о том, что находится под ногами. Думать только о защитниках, которые сражались здесь. Думать о почти нечеловеческом мужестве, об отрицании смертных границ. Об этих «Серых мечах»  неподвижных, одетых в форму телах в дверных проходах и переулках. О тех, что продолжали сражаться вопреки всему. Не сдающихся ни перед чем. Заживо порубленных на куски. 
Эти солдаты посрамили всех нас. Это урок... для «мостожогов» вокруг меня, этого беспокойного отряда с разбитым сердцем. Мы пришли на войну, где нет милосердия. 
Холм был сформирован. Его сложили намеренно. Это был подход. К чему? 
Настил из трупов завершился неровной грудой тел на расстоянии меньше человеческого роста от крыши доходного дома. Напротив здания была точно такая же груда, но огонь превратил её в тлеющий курган. 
Тротц ступил на самый край обвала. Остальные последовали за ним, пригибаясь, оглядываясь, пытаясь осознать значение увиденного. Обвалившийся край открыл правду: у этого жуткого сооружения не было основания. Не было ничего, кроме трупов. 
 Осадный холм,  наконец сказал Штырь тихо, почти неуверенно.  Они хотели до кого-то добраться... 
 До нас,  пророкотал низкий голос над ними. 
Арбалеты взметнулись наверх. 
Паран посмотрел на крышу. У её края выстроилась дюжина фигур, освещённых отдалёнными пожарами. 
 Они принесли лестницы,  продолжил голос, теперь по-даруджийски.  Мы всё равно их уделали. 
Эти воины не принадлежали к «Серым мечам». Они были вооружены, но снаряжение было очень разнородным. У всех лица и открытые участки тела были разрисованы полосками и зубцами. Люди-тигры. 
 Краска мне нравится,  отозвался Вал, тоже по-даруджийски.  Чуть не обделался со страху, не скрою. 
Воин – высокий и массивный, сабли цвета кости с чёрными полосками в укрытых кольчужными рукавицами руках – ответил: 
 Это не краска, малазанец. 
Последовала тишина. 
Затем он взмахнул клинком. 
 Поднимайтесь, если хотите. 
На крыше показались лестницы, соскользнули по краю. 
Тротц колебался. Паран подошёл к нему. 
 Мне кажется, сто́ит. Есть что-то в этом человеке и его последователях... 
Баргаст фыркнул. 
 Да ну?  И жестом подозвал «мостожогов» к лестницам. 
Паран следил за подъёмом, решив подниматься последним. Он увидел, что Хватка отстала. 
 Проблемы, капрал? 
Она вздрогнула, потирая правую руку. 
 Тебе больно,  сказал капитан, подходя к ней и глядя на искажённое лицо.  Ты ранена? Пойдём к Молотку. 
 Он мне не поможет, капитан. Не обращайте внимания. 
Я отлично знаю, что ты чувствуешь. 
 Тогда лезь. 
Капрал направилась к ближайшей лестнице, словно к виселице. 
Паран посмотрел назад. Призрачные фигуры двигались в сумраке у дальнего края горы трупов. За пределами действия любого оружия. Вероятно, они не хотели подниматься по склону. Капитана это не удивило. 
Борясь с приступами боли, он полез вверх по лестнице. 
Плоская крыша здания походила на маленький трущобный посёлок. Навесы и палатки, костры, тлеющие на перевёрнутых щитах. Пакеты с едой, сосуды с водой и вином. Ряд завёрнутых в одеяла фигур  павшие, всего семеро. Паран видел под навесами других, скорее всего, – раненых. 
Возле чердачного люка было поднято знамя, жёлтый флаг из детской рубашки с тёмными полосами. 
Воины стояли молча, наблюдая, как Тротц послал отряды к каждому краю крыши, чтобы проверить, что находится под домом и напротив него. 
Предводитель внезапно обернулся, пугающе грациозным, текучим движением, и посмотрел на капрала Хватку. 
 У тебя есть что-то для меня,  громко сказал он. Её глаза расширились. 
 Что? 
Воин вложил в ножны одну из сабель и подошёл к ней. 
Паран и другие малазанцы, находившиеся поблизости, смотрели, как он потянулся к правой руке Хватки, схватил за обтянутое кольчугой плечо. Раздался приглушённый треск. 
Хватка ахнула. 
Мгновение спустя она со звоном бросила меч на просмолённую крышу и быстрыми, резкими движениями принялась стаскивать кольчужную накидку. В порыве облегчения Хватка заговорила: 
 Хвала Беру! Я не знаю, кто ты, Худом клянусь, но они меня убивали. Сходились всё туже и туже. О боги, такая боль! Он сказал, что я не смогу их снять, что они навсегда останутся со мной. Даже Быстрый Бен так говорил – нельзя заключать сделку с Тричем. Мол, Тигр Лета сумасшедший, чокнутый... 
 Мёртвый,  прервал её даруджиец. 
Наполовину освободившись от кольчуги, Хватка замерла. 
 Что?  прошептала она.  Мёртв? Трич мёртв? 
 Тигр Лета Взошёл, женщина. Трич  Трейк  сейчас ходит среди богов. Я их заберу. И спасибо, что принесла их мне. 
Хватка выпростала правую руку из рукава. Три торквеса из слоновой кости скатились к кисти. 
 Вот! Пожалуйста! Рада услужить... 
 Попридержи язык, Хватка,  оборвал её Мураш.  Ты позоришь нас! Просто отдай ему эти проклятые штуковины! 
Хватка осмотрелась.  
 Дымка! Где ты прячешься, женщина? 
 Здесь,  пробормотал голос за спиной Парана. 
Захваченный врасплох, он отшатнулся. Будь она проклята! 
 Ха!  ликующе крикнула Хватка.  Слышишь, Дымка? Ха! 
Взводы снова собрались вместе. 
Даруджиец закатал изорванный рукав. Полосатый орнамент покрывал крупные, чётко очерченные мускулы на руке. Он натянул три браслета выше локтя. Слоновая кость щёлкнула. Что-то полыхнуло янтарём в темноте под шлемом. 
Паран разглядывал воина. В нём живёт зверь, древний, пробуждённый дух. Вокруг даруджийца клубилась сила, но капитан чувствовал, что она рождается из естественного духа предводителя настолько же, насколько и из скрытого внутри зверя  и этот зверь предпочитал одиночество. Каким-то образом его могучую силу почти присвоила себе властность даруджийца. Вместе они – внушительный союз. Ошибки быть не может, это важный человек. Что-то должно произойти здесь, и моё присутствие не случайно. 
 Я – капитан Паран из Войска Однорукого. 
 А вы не спешили, да, малазанец? 
Паран моргнул. 
 Мы сделали всё, что смогли, сэр. В любом случае, нынче ночью и завтра придёт подкрепление от племени Белолицых. 
 Отец Хетан и Кафала, Хумбролл Тор. Хорошо. Пришло время изменить ход событий. 
 Изменить ход событий?  пробормотал Мураш.  Да вам, похоже, не нужна была помощь, чтобы его изменить, дружище. 
 Тротц,  крикнул Вал.  Мне не нравится то, что у нас под ногами. Трещины. Вся эта крыша покрыта трещинами. 
 Со стенами – то же самое,  отметил другой сапёр.  Со всех сторон. 
 Это здание наполнено трупами,  сказал невысокий воин в лестийской броне, стоявший рядом с даруджийцем.  Похоже, они разбухают. 
Не сводя глаз с могучего даруджийца, Паран спросил: 
 У тебя есть имя? 
 Остряк. 
 Вы из какой-то секты или вроде того? Воины-храмовники? 
Остряк медленно повернулся к нему, его лицо было почти скрыто забралом шлема. 
 Нет. Мы ничто и никто. Это ради женщины. А теперь она умирает... 
– Какая палатка? – перебил его Молоток своим высоким, тонким голосом. 
– Путь Дэнул отравлен... 
– Ты чувствуешь это, да, Остряк? Любопытно. – Целитель подождал и снова спросил: – Какая палатка? 
Лестийский спутник Остряка указал на палатку. 
– Там. Её сильно ранили. Кровь в лёгких. Она, возможно, уже... – Он замолчал. 
Паран последовал за Молотком к истрёпанному навесу. 
Лежавшая внутри женщина была бледна, её молодое лицо – искажено и напряжено. Пенящаяся кровь окрасила губы. 
И здесь есть что-то большее. 
Капитан смотрел, как целитель опустился на колени возле неё, протянул руки. 
– Погоди, – проворчал Паран. – В прошлый раз это чуть не убило тебя... 
– Но не мой дар, капитан. Духи баргастов поддерживают меня на сей раз, сэр. Снова. Не знаю почему. Возможно, кто-то в этом лично заинтересован. Впрочем, может быть слишком поздно. Посмотрим... хорошо? 
Помедлив, Паран кивнул. 
Молоток положил руки на лежавшую без памяти женщину, закрыл глаза. Миновала дюжина ударов сердца. 
– Ай, – наконец прошептал он, – здесь много слоёв. Раненая плоть... раненый дух. Мне нужно излечить всё это. Так что... вы мне поможете? 
Капитан понял: вопрос адресован не ему, — и не ответил. 
Молоток вздохнул, не открывая глаз. 
– Вы готовы принести такие жертвы ради этой женщины? – Он прервался, всё ещё не открывая глаз, затем нахмурился. – Я не вижу нитей, о которых вы говорите. Ни в ней, ни в Остряке, ни в мужчине рядом со мной... 
Рядом с тобой? Во мне? Нити? Боги, почему вы просто не оставите меня в покое? 
– ...но я вам верю. Начнём? 
Тянулись мгновения, целитель неподвижно сидел рядом с женщиной. Затем она шевельнулась на тюфяке, тихо застонала. 
Навес разорвался, затрещали тросы. Паран удивлённо вскинул голову и увидел стоявшего над ними Остряка, его грудь вздымалась. 
– Что? – выдохнул даруджиец. – Что?.. 
Он отступил на шаг, повинуясь мощной хватке Тротца на своих плечах. 
– Не бывает слишком поздно, – прорычал баргаст. 
Подходящий к ним Мураш ухмыльнулся. 
– Привет, Капастан. Мостожоги пришли. 
 
На рассвете звуки сражения доносились с севера и востока. Кланы Белолицых наконец столкнулись с врагом. Позже Хватка и остальные узнали о внезапной кровавой схватке, которая произошла на пристанях и берегу реки Серп. Кланы Барахн и Ахкрата столкнулись с новоприбывшими полками бетаклитов и бетруллидской кавалерии. Вместо того, чтобы защищать плохо подготовленные оборонительные позиции, командир решил контратаковать, и вскоре баргастам, атакованным со всех сторон, пришлось окапываться. Барахны сломались первыми. Последовавшая резня укрепила решимость ахкратов, и они продержались до полудня, когда Тор отвёл племя Гилк от вылазки в город и отправил закованных в черепашьи панцири воинов на помощь. Равнинный клан, закалённый в бесконечных войнах с конными противниками, сцепился с бетруллидами и дал ахкратам возможность разнести бетаклитов и захватить понтонные мосты и баржи. Последних солдат паннионской средней пехоты они загнали на мель в реке, и вода окрасилась алым. Выжившие бетруллиды сбежали от гилков, направившись вдоль берега на север, к болотам – и совершили роковую ошибку, так как их кони застряли в солёной грязи. Клан Гилк преследовал паннионцев, чтобы возобновить избиение, которое завершилось только в сумерках. Подкрепление септарха Кульпата было уничтожено. 
Атака Хумбролла Тора на город вызвала паническое бегство. Отряды провидоминов, урдомов, беклитов, скаланди и бетаклитов были окружены и разъединены десятками тысяч тенескаури, которые бежали от мечей и копий баргастов. Главные улицы превратились в потоки людей — бурлящее наводнение, рвущееся в западном направлении, изливающееся на равнину через пробоины в стенах с той стороны. 
Тор не мешал своим кланам пуститься в яростную погоню, загнавшую паннионцев ещё дальше на запад. 
Прижавшись к крыше, Хватка посмотрела вниз, на орущую, охваченную паникой толпу. Человеческий прилив врезался в гору тел, прорубая в ней просеки – узкие проходы меж стен холодной плоти. Каждый такой проход запрудили люди, и другим приходилось карабкаться поверх них, иногда – на расстоянии меньше удара длинной пики от малазанских позиций. 
Несмотря на тот ужас, который она наблюдала внизу, Хватка чувствовала, будто с её плеч свалилась тяжкая ноша. Проклятые браслеты больше не сдавливали руку. Чем ближе малазанцы подходили к городу, тем теснее и горячее становились торквесы – ожоги опоясывали плечо Хватки, а глубокая боль по-прежнему отзывалась в костях. Вся эта история порождала множество вопросов, но Хватка не была готова размышлять над ними. 
С улиц восточнее донеслись уже привычные звуки бойни, рокочущим фоном которым служили нестройные боевые кличи баргастов. Паннионцы сформировали что-то вроде арьергарда: остатки беклитов, урдомов и провидоминов сомкнули ряды в попытке задержать наступление Белолицых. Этот арьергард быстро распадался, уступая баргастам числом. 
С крыши не уйти, пока не пройдёт убегающий враг, как бы Вал ни ныл про трещины в фундаменте и тому подобное. Хватка была этому весьма рада. «Мостожоги» вошли в город. За стеной и у северных ворот было трудно, но за вычетом этого всё прошло легко – легче, чем она ожидала. Морантская взрывчатка смогла уравнять шансы, если не полностью переменить картину битвы. 
Клинки ещё ни разу не пришлось пускать в ход. Прекрасно. Мы уже не так хороши, как бы ни храбрился Мураш. 
Хватка гадала, далеко ли Дуджек и Бруд. Капитан Паран отправил Вывиха к ним, как только стало ясно, что Хумбролл Тор объединил племена и готов дать команду идти на Капастан. Быстрый Бен вышел из строя, а Штырь слишком боялся испытывать Пути, так что узнать, удалось ли Чёрному моранту добраться, было невозможно. 
Кто знает, что с ними сталось. Сказки баргастов о немёртвых демонах-рептилиях на равнине... и заражённые Пути. Кто докажет, что яд этот – не дорога для какой-нибудь дряни? Штырь говорит, будто Пути больны. Что если их просто захватили? Может, кто-то пользуется ими прямо сейчас. Может, кто-то пришёл по Путям и врезал им со всей мочи. Может, где-то на равнине уже гниют тридцать тысяч тел. Может, мы – последние из Войска Однорукого. 
Баргасты, похоже, не собирались воевать после освобождения Капастана. Они хотели вернуть кости своих богов, вот-вот племена их добудут и тогда, наверное, направятся домой. 
Если мы останемся одни... что решит Паран? Вид у треклятого аристократа полудохлый. Больной он. Ему в мысли боль гвозди заколачивает, а это не хорошо. Совсем не хорошо. 
За спиной Хватки скрипнули сапоги, кто-то ступил на край крыши. Она посмотрела вверх и увидела рыжеволосую женщину, которую Молоток вернул почти с того света. В правой руке она держала рапиру с обломанным на треть от рукояти клинком. Кожаный доспех был изодран и покрыт бесчисленными пятнами засохшей крови. На её лице застыло странное выражение – ломкое и почти... удивлённое. 
Хватка выпрямилась. Снизу доносились оглушительные крики. Она пододвинулась к женщине и сказала: 
– Осталось уже недолго. Отсюда видны передние ряды баргастов. – Хватка указала рукой. 
Женщина кивнула, затем сообщила: 
– Меня зовут Скалла Менакис. 
– Капрал Хватка. 
– Я говорила с Дымкой. 
– Удивительно. Она не из разговорчивых. 
– Она рассказала мне о торквесах. 
– Рассказала, значит? 
Скалла пожала плечами, поколебалась, но спросила: 
– Ты... ты посвящённая Трейка, или что-то в этом роде? Многие солдаты присягали ему, как я понимаю. Тигр Лета, Повелитель Битвы... 
– Нет, – проворчала Хватка. – Не присягала я никому. Просто решила, что они колдовские – торквесы эти. 
– Значит, ты не знала, что избрана доставить их. Передать... Остряку...  
Хватка окинула женщину взглядом. 
– Это тебя с толку сбило, да? Твой друг Остряк. Ты бы ни в жизнь не поверила, что он может стать... ну, тем, кем стал. 
Скалла скривилась. 
– Если честно, – кто угодно, но не он. Остряк – циничный ублюдок, любитель выпить. О да, он умён, насколько бывают умны мужчины. Но теперь, когда я смотрю на него... 
– Не узнаёшь. 
– Дело не только в отметинах. Его глаза... Это кошачьи глаза, глаза тигра. Такие же холодные, такие же бесчеловечные. 
– Он сказал, что сражался за тебя, женщина. 
– По-твоему, я послужила ему оправданием. 
– Не то, чтоб я видела здесь разницу. 
– Но она есть. 
– Как скажешь. В любом случае, правда – вот она, прямо перед тобой. В этом проклятом доме-склепе. Подери нас всех Худ, она – во всех спутниках Остряка: не он один тут в полоску, правда? Этот человек встал между паннионцами и тобой, и этого было достаточно, чтобы втянуть остальных. Это Трич всё устроил? Может, и правда он, и может, я тоже сыграла свою роль – явилась с торками на руке. Но теперь-то я со всем этим покончила, и меня это устраивает. 
И я не собираюсь больше об этом думать. 
Скалла покачала головой. 
– Я не склонюсь перед Трейком. Клянусь Бездной, я нашла себя у алтаря другого бога. Я уже сделала свой выбор, и это не Трейк. 
– Хм. Возможно, тогда твой бог решил, что из всей этой истории с Остряком будет польза. Не только люди нити плетут и паутину прядут, верно? Не только мы ходим в ногу и работаем вместе, чтобы получить что-то выгодное обоим – и ничего не объясняем остальным. Я не завидую тебе, Скалла Менакис. Внимание смертельно, если оно – внимание бога. Но всякое бывает... 
Хватка замолчала. 
Ходим в ногу. Её глаза сузились. И держим остальных в неведении. 
Хватка развернулась, оглядела группу у палаток, взглядом отыскала Парана. Капрал повысила голос: 
– Эй, капитан! 
Он поднял взгляд. 
А что у тебя, капитан? Хранишь свои секреты? Лови догадку. 
– Есть вести от Серебряной Лисы? – спросила она. 
Все «Мостожоги» уставились на офицера-аристократа. 
Паран отпрянул, будто его ударили. Одна рука прижалась к животу, словно от приступа боли. Стиснув зубы, он смог поднять голову и встретиться глазами с Хваткой. 
– Она жива, – процедил капитан. 
Я так и думала. Это ты неосторожно, капитан. Выходит, ты кое-что скрывал от нас. Плохое решение. Когда нас, «Мостожогов», последний раз заставили блуждать впотьмах, там почти все и погибли. 
– Они близко? Насколько, капитан? 
Хватка видела, какой эффект производили её слова, но какая-то часть её продолжала злиться, достаточно для того, чтобы быть жестокой. Офицеры всегда что-то скрывали. Именно это «Мостожоги» особенно презирали, когда речь шла о командирах. Неведенье было смертельным. 
Паран медленно заставил себя выпрямиться. Сделал глубокий вдох, затем другой, заметно подавляя боль. 
– Хумбролл Тор гонит паннионцев к ним навстречу, капрал. Дуджек и Бруд сейчас, наверное, в трёх лигах отсюда... 
Брызгая слюной, Мураш спросил: 
– А они об этом знают? 
– Да, сержант. 
– Откуда? 
Хороший вопрос. Насколько тесная связь между тобой и перерождённой Рваной Снастью? И почему ты нам не сказал? Мы – твои солдаты. Мы должны биться за тебя. Так что это отличный растреклятый вопрос. 
Паран сердито глянул на Мураша, но не ответил. 
Сержант не собирался оставлять тему теперь, когда он перехватил инициативу у Хватки и говорил за всех «Мостожогов». 
– Значит, нам чуть было не снесли головы Белолицые, нас едва не поджарили тенескаури и всё это время мы думали, что одни. Совершенно одни. Не знали, устоял союз или Дуджек с Брудом разорвали друг друга на куски и на западе нет ничего, кроме гниющих костей. А вот вы знали. Так что, если бы вы были мертвы... вот прямо сейчас, сэр... 
Мы бы ничего не знали, ничегошеньки. 
– Если бы я был мёртв, мы бы не говорили сейчас, – ответил Паран. – Так почему бы нам не притвориться, сержант? 
– Можно и не притворяться, – прорычал Мураш и потянулся к мечу. 
Остряк, припавший к краю крыши неподалёку, медленно обернулся и выпрямился. 
А ну постой! 
– Сержант! – рявкнула Хватка. – Ты думаешь, Рваная Снасть тебе улыбнётся, когда увидит в следующий раз? Если сделаешь то, о чём сейчас думаешь? 
– Тихо, капрал, – приказал Паран, не сводя глаз с Мураша. – Покончим с этим. Я даже облегчу задачу. 
Капитан повернулся спиной к сержанту, ожидая. 
Такой больной, что хочет, чтобы это закончилось. Дерьмо. И ведь хуже всего... у всех на глазах. 
– Даже не думай, Мураш, – предупредил Молоток. – Всё не так, как кажется... 
Хватка накинулась на целителя. 
– А вот это уже что-то! Прежде, чем мы ушли, ты много болтал со Скворцом, Молоток. Ты и Быстрый Бен. Выкладывай! Капитану нашему так больно, что он хочет, чтоб мы его убили, и никто нам ничего не говорит... Какого Худа вообще происходит? 
Целитель скривился: 
– Да, Серебряная Лиса тянется к капитану, но он отталкивает её, так что никакого обмена новостями не было. Он знает, что она жива, как и сказал, и, думаю, может понять, насколько она далеко, но не больше. Будь ты проклята, Хватка. Думаешь, тебя и нас, остальных «Мостожогов», опять решили предать только потому, что Паран не говорит с тобой? Он ни с кем не говорит! И если бы у тебя в кишках было столько прожжённых дыр, сколько у него, ты сама бы рта не раскрывала! А теперь прекратите, все вы! Посмотрите на себя, и если увидите там стыд – то вы его заслужили! 
Хватка остановила взгляд на спине капитана. Он не пошевелился. Не повернулся лицом к своему отряду. Не мог – не сейчас. Молоток всё перевернул. Паран был болен, а больные не могут думать как следует. Боги, мне в руку вгрызались браслеты, и я теряла контроль. Похоже, я только что прямо в кучу дерьма вляпалась. Да ещё и ругалась, что виноват кто-то другой. Похоже, ожоги Крепи даже не начали заживать. Проклятье. Пожалуйста, пусть Худ наступит на мою гнилую душу, придавит и хорошенько провернёт. 
 
Паран едва слышал перепалку за своей спиной. Он чувствовал, как на него давит присутствие Серебряной Лисы, чувствовал тёмное желание оказаться намертво раздавленным им, если только это было возможно, — но не поддаться. 
Меч между лопаток – и на этот раз ни один бог не вмешается. Или последняя, мучительная струя крови в желудок, когда его стенки наконец поддадутся – болезненный вариант, но, тем не менее, такой же смертельный, как любой другой. Или прыжок в толпу внизу, чтобы его разорвали на части, затоптали. Тщета, нашёптывающая о свободе. 
Она была очень близко, будто шла по мосту из костей, протянувшемуся от неё до того места, где он сейчас стоял. Нет, не она. Её сила, которая была значительно больше, чем одна Рваная Снасть. Сила, делающая неутомимое желание прорваться сквозь его защиту куда опаснее простой любовной привязанности. Куда больше, чем требование необходимости. Разве что на Дуджека и Бруда с их армиями напали... а это не так. Боги, я не знаю, откуда я это знаю, но это не так. Я уверен. Это вовсе не Рваная Снасть. Это Ночная Стужа. Беллурдан. Вместе или по отдельности. Что им нужно? 
Внезапно капитана потряс нахлынувший образ, вызвал почти слышимый щелчок в его разуме. Прочь. Куда-то. Сухие каменные плиты в тёмной пещере, глубоко вырезанные борозды на карте из Колоды, резьба на камне, изображение дрожит, словно живое. 
Обелиск. Один из Независимых, наклонный монолит... теперь из зелёного камня. Нефрит. Возвышается над иссечёнными ветром волнами – нет, песчаными дюнами. Фигуры в тени монолита. Три, всего три. Оборванные, изломанные, умирающие. 
Затем небо за странной картиной разорвалось. 
И покрытое копыто бога ступило на землю смертных. 
Ужас. 
Свирепо выдернутый в этот мир – о, это не твой выбор, да? Кто-то вытащил тебя, и теперь... – Фэнер был всё равно что мёртв. Бог, заключённый в мире смертных, был словно младенец на алтаре. Всё, что нужно – нож и злонамеренная рука. 
Всё равно что мёртв. 
Мрачное знание расцветало в его мозгу, словно белладонна. Но Парану это всё было не нужно. Неимоверно древние силы требовали, чтобы он сделал выбор. Колода Драконов... ею играли Старшие боги... И теперь пожелали играть им. 
Такой ли будет роль Господина Колоды, если именно им я стал? Обладатель смертельного знания, а теперь ещё и Худом проклятый посредник? Я вижу, что ты требуешь сделать. Один бог пал, нужно подтолкнуть другого на его место? Смертные поклонялись одному, теперь необходимо, чтобы они поклонились другому? Бездна, неужто нас нужно подталкивать и двигать, словно камешки на доске? 
Ярость и негодование раскалились добела в сознании Парана. Затмили боль. Он почувствовал, будто внутренне повернулся, чтобы встретиться лицом к лицу с бесконечным чуждым присутствием, которое преследовало его. Почувствовал, будто раскрылся, взорвался. 
Хорошо, ты хотела моего внимания – ты его получила. Слушай внимательно, Ночная Стужа, кем или чем бы ты ни была на самом деле. Возможно, давным-давно были другие Господина Колоды, которых ты могла дёргать и тягать, чтобы они исполняли твою волю. Худ знает, возможно, это ты, ты и твои Старшие друзья, выбрали меня на сей раз. Но если так – вы ошиблись. Сильно. 
Когда-то я был марионеткой бога. Но я обрезал верёвки, если хочешь подробностей – спроси Опоннов. Для этого я вошёл в проклятый меч и даю слово, я сделаю это снова, с куда меньшим милосердием, если я почую попытку управлять мной с вашей стороны. 
От такого ответа Паран ощутил холодное торжество, и кровь зверя внутри отозвалась. Шерсть дыбом. Оскаленные клыки. Глубокое, зловещее рычание. 
Внезапная тревога. 
Да, это правда. На меня не наденешь ошейник, Ночная Стужа. Я говорю это тебе сейчас, и лучше бы тебе прислушаться к моим словам. Я делаю шаг вперёд, становлюсь между тобой и такими же смертными, как я сам. Не знаю, что должен был потерять этот человек, Остряк, чтобы оказаться там, где он был нужен тебе, но я чувствую его раны. Забери тебя Бездна, неужели боль – единственное средство, чтобы заставить нас делать то, чего вы хотите? Похоже, именно так. Тогда знай: пока не найдёшь другое, пока не сможешь показать мне другой путь, отличный от боли и горя, я буду бороться с тобой. 
У нас есть свои жизни, у каждого из нас, и они не ваши игрушки. Ни жизнь Хватки, ни Остряка, ни Скаллы. 
Ты открыла этот путь, Ночная Стужа, ты соединила нас. Хорошо. Пусть. Дай мне причину – и я пойду по нему. Кровь Пса Тени – знаешь, думаю, если я захочу, то смогу созывать остальных. Всех. 
Теперь я кое-что понимаю. Я осознал кое-что, и я понимаю, что это правда. Меч Драгнипур... Две Гончих Тени вернулись на Путь Тьмы. Вернулись, Ночная Стужа. Понимаешь, о чём я? Они вернулись домой. 
И я могу призвать их назад, сомнений нет. Две души неприрученной Тьмы. Благодарные души, любимые чада разрушения... 
Паран услышал ответ, незнакомый женский голос. 
– Ты не знаешь, чем грозишь, смертный. Меч моего брата скрывает куда больше тайн, чем ты способен постичь. 
Он улыбнулся. 
– Хуже, Ночная Стужа. Рука, которая сейчас управляет Драгнипуром, принадлежит Тьме. Аномандр Рейк – сын своей матери. Путь никогда не был таким прямым, таким понятным и таким коротким, правда? Может, мне стоит рассказать ему, что случилось внутри его собственного оружия... 
– Если Рейк узнает, что ты нашёл путь в Драгнипур и освободил двух убитых им Гончих... Он убьёт тебя, смертный. 
– Возможно. У него уже было несколько шансов, и были причины. Но он остановился. Не думаю, что ты понимаешь Владыку Лунного Семени так хорошо, как думаешь. В Аномандре Рейке нет ничего предсказуемого – может, именно это тебя так пугает. 
– Не иди этой дорогой. 
– Я сделаю всё, что придётся сделать, Ночная Стужа, чтобы обрезать твои нити. По-твоему, смертные слабы. И ты используешь нашу слабость, чтобы оправдать то, как играешь нами. 
 – Наша борьба куда ужасней и куда смертельней, чем ты полагаешь. 
– Объясни мне. Объясни всё. Покажи эту свою ужасную угрозу. 
– Мы не можем, Ганос Паран, дабы сохранить твой разум. 
– Высокомерная сука. 
Он почувствовал вспышку её гнева. 
– Ты говоришь, что мы используем вас через боль. На это у нас есть один ответ – внешность обманчива. 
– Держать нас в неведении означает для вас проявлять милосердие? 
– Сказано грубо, но по сути ты прав, Ганос Паран. 
– Господин Колоды не может оставаться в неведении, Ночная Стужа. Если я приму эту роль и её обязанности, какими бы они ни были – видит Худ, мне они неведомы,– я должен знать. Всё. 
– Со временем... 
Он ухмыльнулся. 
– Я сказала – со временем. Даруй нам эту небольшую милость, смертный. Наша борьба не отличается от военной кампании: идущие одно за другим сражения, локальные стычки. Но поле боя – не что иное, как само существование. Каждая мелкая победа даёт жизненно необходимый вклад во всеобщую войну, которую мы решили развязать... 
– Кто такие «мы»? 
– Выжившие Старшие боги... И другие, несколько хуже осознающие свою роль. 
– К’рул? Тот, кто в ответе за перерождение Рваной Снасти? 
– Да. Мой брат. 
– Твой брат. Но не тот, кто выковал Драгнипур. 
– Не тот. Драконус сейчас не может действовать напрямую, он скован внутри меча, который сам же и сотворил. Убитый собственным клинком в руке Аномандра Рейка.  
Паран почувствовал, как в душу закрался холодок подозрения. Не напрямую, говоришь? 
– Подвернулась возможность, Ганос Паран. Неожиданно. В Драгнипур явилась душа, которая не была скована этим мечом. Произошёл обмен словами, который значил куда больше, чем ты себе представляешь. Как и прорыв на Путь Тьмы, разрыв в стене душ, — ненадолго, но достаточно... 
– Постой. 
Парану нужна была тишина, чтобы подумать, быстро и напряжённо. Когда он попал внутрь Драгнипура и шёл вдоль закованных душ, тянувших свою невообразимую ношу, он действительно говорил с одним таким пленником. О, Бездна, это был Драконус. Однако капитан не мог вспомнить ни слова из их диалога. 
Цепи вели к Пути тьмы, узлу под стонущим фургоном. Так Тьма держала эти души, все как одну, и держала крепко. 
Мне нужно вернуться. Внутрь меча. Нужно спросить... 
– Джен’исанд Рул. Да, Драконус – тот, с кем ты говорил в Драгнипуре, мой другой брат, – использовал тебя, Ганос Паран. Эта истина кажется тебе жестокой? Непостижимой? Как и остальные пленники меча, мой брат столкнулся... с вечностью. Он искал способ перехитрить проклятье, но и не представлял, что это может продлиться так долго. Он изменился, смертный. Его легендарная жестокость... смягчилась. Мудрость, тысячу раз заслуженная. Более того, он нам нужен. 
– Вы хотите, чтобы я освободил Драконуса из меча Рейка. 
– Да. 
– Чтобы он затем напал на самого Рейка, пытаясь отнять выкованное им оружие. Ночная Стужа, как по мне, лучше Рейк, чем Драконус... 
– Такой битвы не будет, Ганос Паран. 
– Почему нет? 
– Чтобы освободить Драконуса, меч необходимо сломать. 
Холодная сталь между рёбрами провернулась. И это освободит... всех остальных. Всё остальное. Прости, женщина, я не стану этого делать... 
– Если есть способ предотвратить ужасающее освобождение безумных, злых духов, – которых воистину более легиона — так много, что страшно даже подумать, – то его знает только один человек. 
– Сам Драконус. 
– Да. Подумай об этом, Ганос Паран. Не спеши – ещё есть время. 
– Рад это слышать. 
– Мы не так жестоки, как ты думаешь. 
– Месть не очернила твоё сердце, Ночная Стужа? Прости за недоверие. 
– О, я хочу отомстить, смертный, но не тем мелким игрокам, которые разыграли моё предательство, ведь оно было предсказано. Древнее проклятие. Тот, кто его озвучил, – единственная цель моего стремления мстить. 
– Я удивлён, что он или она всё ещё среди живых. 
В её словах ощущалась холодная улыбка. 
– Таким было наше проклятие ему. 
– Я начинаю думать, что вы друг друга стоите. 
Пауза, затем она сказала: 
– Возможно, так и есть, Ганос Паран. 
– Что ты сделала с Рваной Снастью? 
– Ничего. Её внимание сейчас отвлечено другим. 
– Значит, я себе льстил, когда думал иначе. Проклятье, Паран, ты такой же глупец, как и прежде. 
– Мы не навредим ей, смертный. Даже если бы мы могли – что на самом деле не так. В ней есть честь. И целостность. Редкие качества для такого могущества. Поэтому мы верим... 
Опустившаяся на плечо Парана рука в перчатке привела его в чувство. Он моргнул, осмотрелся. Крыша. Я вернулся. 
– Капитан? 
Он встретил встревоженный взгляд Молотка. 
– Что? 
– Простите, сэр, показалось, будто на мгновение... мы вас потеряли. 
Паран скривился, он хотел возразить, но не мог. 
– Надолго? 
– На дюжину ударов сердца, сэр. 
– Это всё? Хорошо. Нужно двигаться дальше. К Пленнику. 
– Сэр? 
Теперь я между ними и нами, Молоток. Но «нас» больше, чем ты думаешь, Проклятье, хотел бы я иметь возможность это объяснить так, чтобы не прозвучало как слова напыщенного ублюдка. Не отвечая на вопрос целителя, капитан обернулся и увидел Тротца. 
– Вождь. Пленник зовёт. 
– Так точно, капитан. 
«Мостожоги» – все как один – избегали его взгляда. Паран недоумевал, почему. Спрашивал себя, что он пропустил. Мысленно пожав плечами, приблизился к Остряку. 
– Ты идёшь с нами, – сказал капитан. 
– Я знаю. 
Конечно, уже знаешь. Отлично, давайте с этим покончим. 
 
Дворцовая башня возвышалась, словно копьё, украшенное знамёнами призрачного дыма. Тёмный, бесцветный камень делал мрачным даже заливавший его яркий солнечный свет. Три сотни и тридцать девять витых ступеней вели вверх, внутрь башни, чтобы вынырнуть на открытой площадке с остроконечной крышей из медных пластин, которых не коснулась патина. Между поддерживавшими крышу колоннами и гладкой каменной платформой завывал ветер, но башня не качалась. 
Итковиан смотрел на восток, ветер хлестал его по лицу. Тело казалось бескровным и странно горячим под изодранными доспехами. Он знал, что истощение наконец-то брало своё. Тело и кости имели свои пределы. Защита мёртвого князя в его дворце была жестокой и безыскусной. Входы и коридоры превратились в бойню. Вонь резни словно легла новым слоем под кожей, и даже ветер не мог сдуть её. 
Как донёс единственный уцелевший разведчик, битвы на берегу и у пристаней подходили к мрачному завершению. Бетруллиды были повержены и бежали вдоль берега на север, где, как прекрасно знал Кованый щит, их кони завязнут в солёных болотах. Преследующие их баргасты расправятся с паннионцами в два счёта. 
Осадные лагеря были разгромлены так, словно по ним промчался ураган. Несколько сотен баргастов – старухи, старики и дети – бродили среди того, что осталось от побоища, собирая трофеи под вопли чаек. 
Редут Восточной стражи, превратившийся в груду булыжников, едва возвышался над ковром из тел. Дымил, словно угасающий погребальный костёр. 
Итковиан наблюдал за тем, как кланы баргастов ворвались в город, видел, как отступление паннионцев превратилось в бегство по лежавшим под его ногами улицам. Сражение быстро пронеслось мимо дворца. Офицер провидоминов смог собрать арьергард на площади Джеларкана, и там всё ещё кипел бой. Но для паннионцев это был вопрос отступления. Они старались выиграть время для побега через то, что осталось от южных и западных ворот. 
Несколько разведчиков племени Белолицых пробрались на территорию дворца достаточно близко, чтобы понять: защитники там остались, — но официально контакт не был установлен. 
Новобранец Вельбара стояла рядом с Итковианом... впрочем, новобранцем она уже не была. Владению оружием её обучило отчаяние. Женщина не пропустила самый главный урок – о том, как остаться в живых, — и потом именно он стоял за каждым навыком, которые она приобретала в горниле битвы. Как и все капанские новички, составлявшие сейчас большинство выживших под командованием Кованого щита, Вельбара заслужила своё место солдата «Серых мечей». 
Итковиан нарушил затянувшееся молчание. 
– Мы покидаем дворец. 
– Да, сударь. 
– Честь князя была восстановлена. Нам нужно уходить – у нас есть незаконченное дело в Пленнике. 
– Сумеем ли мы вообще добраться туда, сударь? Нам придётся найти вождя баргастов. 
– Нас не примут за врага, сударыня. Наши братья и сёстры полегли в городе в достаточном количестве для того, чтобы они начали узнавать нашу форму. К тому же, если учесть, что погоня загнала паннионцев на западную равнину, – остались лишь отряды на площади, – мы, вероятно, не встретим сопротивления. 
– Да, сударь. 
Итковиан напоследок взглянул на уничтоженный редут на поле боя с восточной стороны. Двое солдат-джидратов во дворце принадлежали к его безрассудным, но благородным защитникам. Раны одного из них были столь тяжелы, что, скорее всего, будут стоить джидрату жизни. Другой, настоящий бык, преклонявший колени перед Рат’Худом, похоже, больше не мог спать. Четыре дня и ночи после захвата Главного зала дворца в моменты отдыха он лишь ходил взад и вперёд, не обращая внимания ни на что вокруг. Ходил, еле слышно бормоча себе под нос, и его глаза напряжённо горели мрачной, лихорадочной решимостью. Он и его умирающий приятель, как заподозрил Итковиан, были последними живыми джидратами за пределами Пленника. 
Джидрат присягал Худу, но без колебаний выполняет мои приказы. Возможно, из чисто практических соображений. Понятие соперничества неуместно перед лицом нынешних испытаний. И всё же... Я не до конца верю собственным объяснениям. 
Несмотря на истощение, Кованый щит ощущал нарастающее волнение. Что-то случилось. Где-то. И словно в ответ, он почувствовал: кровь будто отхлынула от его тела, опустошила вены, опорожнила сердце, вытекла сквозь рану, которую ему ещё предстоит найти. Оставила его с ощущением... незавершённости. 
Словно я отказался от своей веры. Но это не так. «Пустота потерянной веры заполняется собственным, раздутым «я»». Слова давно умершего Дестрианта. Ты не отказываешься, ты заменяешь. Веру – сомнением, маловерием, отрицанием. Я ни от чего не отказывался. У меня нет армии слов на страже внутренних рубежей. На самом деле я уменьшился до тишины. Опустошён... словно в ожидании обновления... 
Итковиан встряхнулся. 
– Ветер слишком громко воёт мне в уши, – сказал он, не отрывая глаз от редута Восточной стражи. – Давайте спустимся вниз, сударыня. 
 
Сто двенадцать солдат ещё были способны сражаться, хотя ни один не избежал ранений. Семнадцать «Серых мечей» лежали у одной из стен – мёртвые и умирающие. Воздух пропитался запахами пота, мочи и гниющего мяса. Входы в Главный зал были обрамлены чернеющей кровью, начисто стёртой с плит пола, чтобы не скользить. Давно умерший архитектор, придавший форму этому залу, был бы в ужасе от того, во что превратилось его творение. Благородная красота стала декорацией для сцены из кошмара. 
На троне раскинулось полуобглоданное тело князя Джеларкана, безглазое лицо, укрытое грубо пришитой обратно кожей, кривилось в жуткой ухмылке: губы подсыхали и расходились в стороны так, что стали видны зубы. Широкая улыбка смерти, точный, поэтический ужас. Владыка, достойный того, во что превратился Главный зал. Молодой князь, так любивший свой народ, разделил его судьбу. 
Пора было уходить. Итковиан стоял у главного входа, разглядывая оставшихся «Серых мечей». Солдаты, в свою очередь, смотрели на него – неподвижные, с каменными взглядами. Слева капанские новобранцы держали поводья двух уцелевших боевых коней. Позади строя наёмников вдоль стены расхаживал, сгорбившись и низко опустив голову, джидрат, товарищ которого только умер. В руках джидрат сжимал выдавшие виды длинные мечи; левый погнулся две ночи тому от резкого удара, который пришёлся в мраморную колонну. 
Кованый щит хотел ради соблюдения приличий обратиться к солдатам, но сейчас, глядя в их лица, понял, что у него не осталось слов. Слов, способных выразить то, что связывало их всех, слов, пригодных для той странно холодной гордости, которую он сейчас испытывал. В конце концов Итковиан достал меч, проверил повязку, придерживающую левую руку, затем повернулся к главному входу. 
Коридор был очищен от трупов, между сложенных тел появился проход к внешним дверям. 
Итковиан прошёл по мрачному коридору, миновал покосившиеся, разбитые двери, и вышел на солнечный свет. 
После многочисленных атак паннионцы оттащили павших товарищей подальше от невысоких широких ступеней во внутренний двор, где беспорядочно свалили тела в кучу, вместе с мёртвыми – раненых, которые позже скончались от увечий или удушья. 
Итковиан задержался на верхней ступени. Звуки боя по-прежнему доносились с площади Джеларкана, но больше он ничего не слышал. Тишина окутала двор перед ним, тишина, настолько неподобающая некогда многолюдному дворцу в процветающем городе, что Итковиан был глубоко потрясён – впервые с начала осады. 
О, Фэнер, дай мне увидеть здесь победу. 
Он спустился вниз, камень казался мягким и словно пружинил под сапогами. Солдаты последовали за Итковианом, не проронив ни слова. 
Они прошли через расколотые ворота, начали прокладывать путь через трупы на подъездной дороге, затем – на улице за ней. Никто из живых не мешал «Серым мечам», но всё же это было долгое путешествие. И оно не обошлось без битвы. Теперь солдат атаковало всё то, что видели глаза, чуяли носы и чувствовали под собой ноги. 
В этой битве бесполезными были доспехи и щиты, ничего не приносили взмахи мечей. Душа, ожесточившаяся до бесчеловечности, была единственной защитой, и для Итковиана эта цена была слишком высока. Я – Кованый щит. Я покоряюсь тому, что лежит передо мной. Горе, что гуще дыма, высвободилось и пропало, замарав безжизненный воздух. Город убит. Даже выжившие, которые прячутся сейчас в подземных тоннелях – забери меня Фэнер, лучше им никогда не возвращаться... не видеть этого. 
Дорога привела их к площадке между кладбищами. Итковиан осмотрел место, где стояли насмерть его солдаты. Оно ничем не отличалось от других сцен, которые выхватывал взгляд Кованого щита. Груды мертвецов. Как и обещал Брухалиан, ни один булыжник не уступили врагу без боя. Небольшой город сделал всё, что было в его силах. Возможно, победа паннионцев и была неотвратимой, но всё же существовали пределы, превращавшие непреклонное наступление в проклятье. 
А теперь кланы Белолицых баргастов заявили о собственной неотвратимости. То, что несли другим паннионцы, теперь принесли им самим. Нас всех столкнули в мир безумия, и нынче каждый должен вытащить себя из Бездны, вырваться из этой нисходящей спирали. Из ужаса должно родиться горе, а из горя – сострадание. 
Когда отряд вышёл на узкую улицу на краю Даруджийского квартала, из переулка впереди показалась группа баргастов. В руках — окровавленные мечи, окрашенные белой краской лица запятнаны алым. Первый из воинов ухмыльнулся Кованому щиту. 
– Защитники! – рявкнул он по-капански с резким акцентом. – Как вам дар освобождения? 
Итковиан проигнорировал вопрос. 
– Ваши сородичи – у Пленника, сударь. Я вижу, как гаснет защитное сияние. 
– Мы узрим кости своих богов, да, – кивнул воин. Его маленькие тёмные глаза разглядывали «Серых мечей». – Ты ведёшь племя женщин. 
– Капанских женщин, – произнёс Итковиан. – Самую выносливую силу в городе, хотя лишь нам удалось её обнаружить. Они теперь – «Серые мечи», сударь, и тем делают нас сильнее.  
– Мы везде видели твоих братьев и сестёр, – прорычал баргаст. – Будь они нашими врагами, мы радовались бы их смерти. 
– А если они — союзники? – спросил Кованый щит. 
Воины-баргасты как один приложили правую ладонь тыльной стороной ко лбу, затем их командир ответил: 
– Утрата наполняет наши тени. Знай, солдат: враги, которых вы нам оставили, были слабы. 
Итковиан пожал плечами. 
– Вера паннионцев не знает поклонения, лишь необходимость. Их сила – пуста, сударь. Вы сопроводите нас к Пленнику? 
– С радостью, солдат. Честь лежит в твоей тени. 
Большинство строений в Даруджийском квартале сгорели, местами развалины засыпали улицы почерневшими камнями. Пока «Серые мечи» и баргасты пробирались по наиболее проходимым переулкам, взгляд Итковиана был прикован ко всё ещё стоявшему зданию по правой стороне. Это был высокий дом со странно изогнутыми стенами. У внешней стены развели костры, которые опалили камни, но по какой-то причине атака пламени не удалась. Все арочные окна, как показалось Итковиану, были надёжно забаррикадированы. 
Баргаст проворчал: 
– Ваш род переполняет свои курганы. 
Кованый щит посмотрел на него. 
– Сударь? 
Воин кивнул на затянутое дымом здание: 
– Да, это проще, чем копать и ровнять яму за городом, а затем засыпать её вёдрами земли. Похоже, вам больше нравится видеть со стен равнину. Но мы не живём среди мертвецов, как ваш народ. 
Итковиан обернулся, посмотрел на здание пристальней, на этот раз справа и немного сзади. Его глаза сузились. Баррикады у окон. Снова плоть и кости. О, Двойные Клыки, кто стал бы строить такой некрополь? Не могло ведь это случиться во время защиты здания? 
– Мы подходили близко, – сказал воин рядом с ним. – Стены излучают тепло. Густая жижа сочится из трещин в стенах. 
Баргаст вздрогнул и сотворил другой знак, рукоять его меча-крюка стукнула по обшитому монетами доспеху на груди. 
– Клянусь костями, солдат, мы сбежали. 
– Это здание — единственное, так... заполненное? 
– Других таких мы не видели, хотя прошли одно имение, которое ещё держалось – оживлённые тела стояли на страже у ворот и на стенах. В воздухе пахло колдовством, гнилым порождением некромантии. Я так скажу, солдат – мы будем рады покинуть этот город. 
Итковиан молчал. Он чувствовал разлад в душе. Устав Фэнера провозглашал истину войны. Он говорил правду о жестокости, которую человечество способно обратить против себе подобных. Война была игрой для тех, кто командовал: и доской для игры служила умозрительная арена холодного разума; но эта ложь не могла пережить столкновения с реальностью, а у реальности, похоже, не было границ. В основе Устава лежала мольба о сдержанности, убеждённость в том, что славу следует обретать не вслепую, а при помощи серьёзного и ясного взора. В безграничной реальности таилось обещание искупления. 
Сейчас этот взгляд подвёл Итковиана. Тот метался, словно пойманное животное, которое осыпают жестокими уколами со всех сторон. Даже в побеге ему было отказано, он сам запретил себе бежать, по собственной свободной воле, которая обрела форму в словах обета. Итковиан должен принять это бремя, невзирая на цену. Пламя мести преобразилось в его душе. В конечном счёте он сам станет искуплением – искуплением для душ тех, кто пал в этом городе. 
Искупление. Для всех, кроме него самого. Об этом Итковиан мог просить лишь своего бога. Но что случилось, Фэнер? Где ты? Я преклоняю колени в ожидании твоего прикосновения, но тебя нигде нет. Твоё царство... будто... опустело. 
Куда мне теперь идти? 
Да, я ещё не закончил. Я принимаю это. Но когда закончу? Кто ждёт меня? Кто примет меня? По телу Итковиана пробежала дрожь. 
Кто примет меня? 
Кованый щит отмёл этот вопрос, пытаясь воскресить свою решимость. В конце концов, у него нет выбора. Он станет горем Фэнера. И рукой правосудия своего Господа. Это нежеланные обязанности – он чувствовал, какую цену придётся заплатить. 
Они подошли к площади перед Пленником. Отовсюду подходили другие баргасты. Отдалённые звуки боя на площади Джеларкана, раздававшиеся  в течение почти всего дня, теперь утихли. Враг был изгнан из города. 
Итковиан не думал, что баргасты пустятся в погоню. Они добились того, зачем пришли. Паннионская угроза костям их богов устранена. 
Возможно, если бы септарх Кульпат был ещё жив, он перестроил бы свои потрёпанные силы, восстановил дисциплину и подготовился к следующему шагу. Либо к контратаке, либо к отступлению на запад. Оба были рискованными. Ему могло не хватить сил для того, чтобы взять город. И его армия, лишившись оставшегося в лагерях снаряжения и линий снабжения, скоро начнёт испытывать нехватку припасов. Незавидная ситуация. Капастан — маленький, незначительный город на восточном побережье Генабакиса  стал многогранным бедствием. И потерянные здесь жизни символизировали лишь начало грядущей войны. 
Отряд вышел на площадь. 
Место, где пал Брухалиан, лежало прямо перед ними, но все тела были убраны – без сомнения, их забрали отступавшие паннионцы. Плоть для ещё одного королевского пира. Это не имеет значения. Худ явился за ним. Во плоти. Был ли это знак уважения или мелкое злорадство со стороны бога? 
Взгляд Кованого щита задержался на запятнанных камнях ещё на миг, затем метнулся к главным воротам Пленника. 
Свечение исчезло. В тенях за аркой ворот возникли фигуры. 
Все подходы к площади были заполнены баргастами, но дальше они не шли. 
Итковиан повернулся к своему отряду. Отыскал взглядом своего капитана, некогда – мастер-сержанта, отвечавшего за тренировку новобранцев, затем Вельбару. Осмотрел их изодранную, запятнанную броню, их осунувшиеся, морщинистые лица. 
– Мы втроём, сударыни, в центр площади. 
Обе женщины кивнули.  
Все трое вышли на площадь. Тысячи глаз смотрели на них, прокатился приглушённый рокот голосов, а затем ритмичный, сдержанный лязг клинков о клинки. 
Справа вышла другая группа. Солдаты, чью форму Итковиан не узнал, и люди, на которых видны были зазубренные, тигриные татуировки. Эту группу вёл человек, которого Итковиан уже видел раньше. Кованый щит замедлил шаг. 
Остряк. Это имя было словно удар молота в грудь. Горькая уверенность вызвала поток мыслей: Смертный меч Трейка, Тигра Лета. Первый герой Взошёл. 
Нас... нас заменили другими. 
Собравшись с духом, Итковиан продолжил путь, затем остановился посреди площади. 
Солдат в чужеземной форме приблизился к Остряку. Он сжал полосатую руку огромного даруджийца и пролаял что-то остальным, те остановились, а незнакомец с Остряком пошли дальше, прямо к Итковиану. 
Их внимание привлекла суматоха у ворот Пленника. Выходили жрецы и жрицы Совета Масок, торопливо семенили, волоча за собой сопротивлявшегося собрата. Впереди – Рат’Трейк, на шаг позади него – даруджийский купец Керули. 
Солдат и Остряк подошли к Итковиану первыми. 
Тигриные глаза Остряка взглянули на Кованого щита из-под даруджийского шлема. 
– Итковиан из «Серых мечей», – пророкотал он. – Дело сделано. 
– Не сделано, – перебил иноземный солдат. – Приветствую тебя, Кованый щит. Я капитан Паран из «Мостожогов». Войско Однорукого. 
– Он нечто большее, – проворчал Остряк. – То, что он сейчас заявляет... 
– Я делаю без радости, – закончил Паран. – Кованый щит, Фэнер был вырван из своего царства. Он блуждает по далёким землям. Ты и твои люди потеряли своего бога. 
И мы все это знаем. 
– Нам это известно, сударь. 
– Остряк говорит, что твоя роль, твой долг исполнен. «Серые мечи» должны отступить, ведь превосходство получил новый бог войны. Но это не обязательно. Для вас предуготован путь... – Взгляд Парана скользнул мимо Итковиана. Он повысил голос. – Добро пожаловать, Хумбролл Тор. Твои дети, несомненно, ждут в Пленнике. 
Кованый щит глянул через плечо и увидел в десяти шагах огромного вождя баргастов в расшитом монетами доспехе. 
– Подождут ещё немного, – прорычал Хумбролл Тор. – Я буду свидетелем. 
Паран скривился. 
– Любопытный ублюдок... 
– Он самый. 
Малазанец вернулся к Итковиану и собирался заговорить, но Кованый щит прервал его: 
– Мгновение, сударь. 
Он прошёл мимо обоих мужчин. 
Рат’Фэнер крутился и извивался в хватке собратьев-жрецов. Его маска сбилась набок, пряди седых волос выбились из-под кожаной повязки. 
– Кованый щит! – закричал он, видя приближение Итковиана. – Во имя Фэнера... 
– Во имя его, да, сударь, – отрезал Итковиан. – Ко мне, капитан Норул. Призывается закон Устава. 
– Сударь, – ответила седая женщина, выходя вперёд. 
– Вы не имеете права! – завопил Рат’Фэнер. – Только Смертный меч способен призвать Устав! 
Итковиан стоял, не шевелясь. 
Жрец сумел высвободить одну руку и ткнуть пальцем в Кованого щита. 
– Я ношу звание Дестрианта! Разве что у вас есть кто-то, кто может заявить о своём праве на этот чин? 
– Дестриант Карнадас мёртв. 
– Этот человек не был Дестриантом, Кованый щит! Взыскующим – возможно, но моё звание было и остаётся превосходящим. Только Смертный меч имеет право призвать Устав против меня, и вы это знаете. 
Остряк фыркнул. 
– Итковиан, Паран рассказал мне, что здесь свершилось предательство. Твой жрец продал жизнь Брухалиана паннионцам. Это не только отвратительно, но и бестолково. Стало быть, – он остановился. – Любой Смертный меч подходит? Если так, то я призываю Устав. – Он оскалился в лицо Рат’Фэнеру. – Покарай ублюдка. 
Нас заменили. Повелитель Битвы воистину сменился. 
– Он не имеет права! – завизжал Рат’Фэнер. 
– Смелое заявление, – сказал Итковиан жрецу в маске. – Чтобы оспорить право этого человека на звание, сударь, вы должны воззвать к нашему богу. В свою защиту. Сделайте это, сударь, и уйдёте отсюда свободным человеком. 
Глаза в прорезях маски расширились. 
– Итковиан, вы же знаете, что это невозможно! 
– Значит с вашей защитой покончено, сударь. Устав призван. Я стал рукой правосудия Фэнера. 
Рат’Трейк, который до сих пор стоял неподалёку и молча наблюдал, заговорил: 
– Во всём этом нет нужды, Кованый щит. Отсутствие вашего бога меняет... всё. Конечно, вы понимаете требования к традиционной форме наказания. Простая казнь – не закон Устава... 
– В ней этому человеку отказано, – произнёс Итковиан. – Капитан Норул. 
Та подошла к Рат’Фэнеру, протянула руку и выдернула его из толпы жрецов и жриц. Он казался тряпичной куклой в её больших, покрытых шрамами руках, когда женщина повернула его и швырнула животом на каменные плиты. Затем она оседлала жреца, вытянула его руки вперёд. Рат’Фэнер завизжал от внезапного понимания. 
Итковиан обнажил меч. С лезвия стекал дым. 
/.../